"Как делать стихи".Моё прочтение Маяковского. Как писать стихи как маяковский


Как делать стихи? (Маяковский) — Викитека

Как делать стихи?

1

Я должен писать на эту тему.

На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками — мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, ни в чём не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.

Наоборот — снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что́ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились — простите! С поэзией прошлого ругаться не приходится — это нам учебный материал.

Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто всё величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берёт никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдёт на лысину в виде голубя, павлина или страуса.

Разоблачить этих господ нетрудно.

Достаточно сравнить тятьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтёрам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: «Мой дядя самых честных правил».

Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появится серьёзное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.

Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:

— Вы только разрушаете и ничего не создаёте! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать — мало помогающая отговорка.

Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему

ru.wikisource.org

В. Маяковский - Как делать стихи

Владимир Маяковский написал брошюрку «Как делать стихи» в охренительно далёком 1926-м, но её актуальность за это время только возросла, а сфера применения дополнилась как минимум песенным жанром.

Когда она впервые попала мне в руки, у меня зашевелились волосы. Причин тому несколько, и одна из главных - Маяковский во многом мыслил как мастер, поэтому даже просто чтение его статей и стихов благотворно влияет на читающего.

Кто хочет расти дальше - гуглит «маяковский как делать стихи». Статейка приличного объёма, а с учётом его плотности и важности, я бы посоветовал прочитать несколько раз, обсудить с коллегами, друзьями и домашними животными, и потом ещё некоторое время переваривать прочитанное и обсуженное. Сам я прочитал её пару лет назад, но до сих пор перечитываю и нахожу новое, ранее пропущенное или непонятое.

Итак, статья.

В названии уже отражён подход Вовы к творчеству: «делать». Стихи он делает, а не пишет и не творит. Делание – процесс активный, т.е. зависит от автора, и технологичный, т.е. подчиняется конкретным законам. Никаких муз и божественного провидения. Подход отличный, так как в этом случае результат зависит от нас, от авторов, а не от потусторонних сил.

Мыслей в статье изложено много, так же много приёмов мышления, мелких фенечек и способов упростить себе работу – все их я описать не смогу, т.к. придётся просто переписать статью Маяковского заново. Но я пройдусь по некоторым ключевым на мой взгляд мыслям. В первую очередь для тех, кому будет лень читать статью целиком. ))

Для роста используйте анализ. Всей статьёй, в каждом предложении Маяковский демонстрирует, что автору мало быть слегка не от мира сего, мало быть одарённым и талантливым. Ещё нужно работать мозгом. Осознавать, анализировать, думать, понимать.

В применении к песням, это проявляется в любой мелочи. Берёте любую песню (новую). Внимательно слушаете. Как только почувствовали нечто приятное – нажимайте на паузу и думайте, что именно понравилось и почему именно это. Анализируйте. Назовите это кратко. Например, «прилагательное» (это актуально для тех, кто в тексте почему-то не использует прилагательные и вдруг встретив одно из них, понял, как сухи его собственные тексты). Если почувствовали неприятное – делайте то же самое. В этом случае вы будете знать, как писать не надо, научитесь на чужих граблях, так сказать. Например, «вступление без развития кажется затянутым».

Через время вы сможете анализировать на лету, без нажатия на паузу. Ходите по магазину, слушаете рекламу по телевизору, услышали в транспорте у кого-то музыку из плейера – и сразу же мысли: «Так, это новая для меня последовательность аккордов, а это отличный интервал, а вот здесь неудачная слабая рифма, я сделаю лучше, а припев цепляет, супер!».

Постепенно, проанализировав подобным образом сотни песен, вы осознаете, что вам нравится, а что нет, и главное – почему. Конкретно мне не нравится Киркоров в первую очередь за слащавость голоса. За безличность песен (в них нет самого Киркорова, т.к. он не сам пишет тексты). Чтобы прийти к этим конкретным объяснениям, понадобилось время. Поняв, что мне не нравится, я автоматически понял, где искать то, что мне нравится. В данном случае я стал следить за своим исполнением, чтобы не допустить слащавость и сохранить естественность, а в тексты стал добавлять личные элементы.

Автор, желающий достичь мастерства и выйти на мировой уровень, должен уметь анализировать песни и разбирать их на составляющие, как ребёнок разбирает конструктор Лего. Мысли вроде «я всего лишь пишу песни и ничего не хочу достигать, моей рукой водит Бог, а муза нашёптывает слова» в подавляющем большинстве случаев оставляют популярность автора на уровне двух страниц обсуждения на форуме средней забытости.

Собственно, это касается мастерства в чём угодно. Возьмите танцора или фигуриста, когда они совершают вращение. Профессионал в любой точке вращения чувствует пространство, чувствует, где он находится. Он это осознаёт. А любитель в этой ситуации «просто крутится» и ждёт, когда остановится, чтобы узнать, где же он. Поэтому у одного дома на стене висят медали, а второй в 7 утра встаёт и едет на работу, потому что похоронив мечту, только и остаётся стать, как все, и смирившись, делать что и все.

«Новизна в поэтическом произведении обязательна, - считает Маяковский, - Материал слов, словесных сочетаний, попадающих поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошёл старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть – годен ли будет такой сплав в употребление.

Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением».

Мы смотрели на песню под разными углами: логичная – нелогичная, образная – конкретная, структурированная – бесструктурная, и вот вам ещё один взгляд на песню: новая – старая. Есть новизна? Или только переработка старого словесно-музыкального лома?

Я много думал об этом. Раньше я полагал, что каждая новая песня должна быть для автора сверхусилием. Новая песня – новая ступенька развития. В каждой новой песне автор должен преодолевать себя и изобретать новый велосипед. Опробовав на себе эту идею, я пришёл к выводу, что если всё время гнаться за новизной, не занимаясь отработкой придуманных приёмов, то обучения не произойдёт.

Если в одной песне ты придумал невероятный ритм, в следующей – божественные интервалы, а в третьей – аццкий смысл, то когда в четвёртой ты снова захочешь сделать невероятный ритм, тебе придётся начинать с нуля, т.к. ты всё забыл. Fail.

Кроме этого есть фактор истощения. Суть в том, что если в каждой новой песне ты блещешь новизной и прыгаешь через голову, то рано или поздно ты поймёшь, что больше ничего придумать не можешь. Чаша испита и теперь нужно снова ждать, пока она наполнится по капле. И на это время логично будет вернуться к старому и поработать с ним, например, развить его в другом направлении. Но пока ты мыслишь схемой «новая песня – новое приключение», то это станет невозможно.

И находясь в очередном кризисе истощения я вчитался в вышеприведённую цитату. И понял, что новизна – не обязательно прыжок через голову. Можно совершить изысканный поклон и это тоже будет новизна, просто более мелкого масштаба. Но она обязательна!

На всю песню – хотя бы одну новую рифму. Хотя бы одно дикое, совершенно новое сравнение. Хотя бы один аккорд, который ты нигде не услышал, а сел и придумал сам.

Иначе получится, как в следующей песне. )) Нашёл её наугад на риалмьюзике, она висела в топе. Слушать её вполне можно, я почти до конца дослушал. Там и развитие намечалось, и пара оригинальных ходов. Но если вчитаться в текст, то хочется просто убиться апстену, как жывотнае.

Небо, звёзды я грущу

Понимаю что люблю

Очарован я тобой

Ищу в небе образ твой

Я вижу свет твоей звезды

И небо шепчет мне в ночи

Что ты создание для любви

Подарок ты моей судьбы

И как созвездие мечты

Откроешь мир моей души

Ты море вечной красоты

Хочу в объятия твои

Даже с неба образ твой

Ослепляет мир земной

Совершенство красоты

Ты мечта моей мечты

Алексей Завьялов - Небо

За что тут зацепиться глазу? Где хоть одна новая рифма? Где хоть одно новое сравнение? И обратите внимание, на всю песню 2 прилагательных. Сразу видно, писал математик или технарь, признающий в первую очередь аргументы, факты и числа. )) У меня в творчестве есть аналогичный недостаток. Понимание этого пришло в 2 ступени. Сначала увидел этот текст и почувствовал, что он сухой. Потом услышал в другой песне фразу «Выдуманный Голливуд». И понял, что прилагательное придаёт просто бешеный объём всей фразе! Нет прилагательных – нет песни.

Следующий принципиальный момент – это книжица (блокнот, текстовик, тетрадь, органайзер, гуттенморген.. ээ, последнее лишнее) для заготовок. В неё автор постоянно записывает всё важное – придуманные, услышанные, скоммунизденные рифмы, замеченные образы, лихие сравнения, темы, идеи, ассонанцы – короче, всё, что можно в будущем использовать в работе над песнями.

Конкретно у меня есть 3 места, куда я всё вношу. 1. Текстовик на рабочем столе. Туда идёт вся текстовая информация. 2. Пара листов А4 в заднем кармане на случай, если я не дома. 3. Телефон для записи мелодий, ритмов, гитарных риффов и т.п.

Это – вторая память автора. Повышает качество песен, систематизирует работу над ними и творческое мышление в целом. Эту систему я изобрёл самолично и шёл к ней несколько лет, пока не понял, что вести подобный текстовик – очень удобно. И это – типичный пример велосипедизма. Потому что если бы я пошёл не в патентное бюро, а заглянул бы в учебник, я бы сэкономил себе те самые несколько лет. Учебник – наша статья Маяковского, дата выхода 1926 г. Смотрим.

«Все эти заготовки сложены в голове, особенно трудные – записаны. Способ грядущего их применения мне неведом, но я знаю, что применено будет всё. Эта «записная книжка» - одно из главных условий для делания настоящей вещи. Об этой книжке пишут обычно только после писательской смерти, она годами валяется в мусоре, она печатается посмертно и после «законченных вещей», но для писателя эта книга – всё.

У начинающих поэтов эта книжка, естественно, отсутствует, отсутствует практика и опыт. Сделанные строки редки, и поэтому вся поэма водяниста, длинна.

Начинающий ни при каких способностях не напишет сразу крепкой вещи; с другой стороны, первая работа всегда «свежее», так как в неё вошли заготовки всей предыдущей жизни».

Последнее - особенно знакомо, правда? Когда исполнитель выстреливает первым альбомом, а второй – абсолютно бездарная поделка, да? Потому что к первому альбому он шёл всю жизнь, а ко второму – год.

Итак, ещё раз: завести рабочую тетрадь/текстовик - обязательно! Вы всё равно рано или поздно его заведёте, но зачем делать что-то поздно, если можно рано!? Если у вас его ещё нет - сверните браузер и создайте текстовик прямо сейчас!

«Для делания поэтической вещи необходима перемена места или времени. Точно так, например, в живописи, зарисовывая какой-нибудь предмет, вы должны отойти на расстояние, равное тройной величине предмета. Не выполнив этого, вы просто не будете видеть изображаемой вещи».

Интересный момент. Но если мы переждём пару месяцев, пока чувства остынут и вернётся хладнокровие и рассудительность – не рискуем ли мы забыть исходные эмоции? Рискуем. И как тогда писать?! Парадокс! Разрешить его можно как раз с помощью записной книжки. По горячим следам записываете всё, что считаете нужным, все детали, эмоции, всё, что вспомните и посчитаете нужным. Оставляете на время (либо «на пространство» - например, уезжаете в другой город на выходные). А через время возвращаетесь к написанному и придумываете наиболее подходящую структуру, общее настроение, адресата и вообще цель песни. Зачем песня? Чтобы слушатель взгрустнул? Поржал? Задумался? Потряс задницей под качёвый музон?

«Ритм – основная сила, основная энергия стиха. Объяснить это нельзя, про него можно сказать только так, как говорится про магнетизм или электричество. Магнетизм и электричество – это виды энергии. Ритм может быть один во многих стихах, даже во всей работе поэта, и это не делает работу однообразной, так как ритм может быть до того сложен и трудно оформляем, что до него не доберёшься и несколькими большими поэмами».

Ритм – основная сила не только в стихах, но и в музыке. Следом за ней идёт мелодичность (мелодии, тембры, интервалы и пр.), далее – смысл. Это три ноги современной музыки, по крайней мере популярной (той, которой можно зарабатывать). Если песня хромает на одну из трёх ног, значит, первой к финишу она не прибежит, хотя может забежать далеко.

Кульминация брошюры – глава, где Маяковский показывает, как он мыслил во время написания стихотворения «Сергею Есенину». Всё логично и чётко. Видны все внутренние органы творческой работы над стихом, промежуточные варианты, забракованные рифмы и так далее. Эту главу нужно читать от начала и до конца, перепечатывать не буду.

Выделю только самый юморной момент, когда Маяковский составлял план стихотворения. У меня это ассоциируется со стратегией наступления на фашисткую Германию.  )))

«Сначала надо заинтересовать всех слушателей двойственностью, при которой неизвестно, на чьей я стороне, затем надо отобрать Есенина у пользующихся его смертью в своих выгодах, надо выхватить его и обелить так, как этого не смогли его почитатели, «загоняющие в холм тупые рифмы». Окончательно надо завоевать сочувствие аудитории, обрушившись на опошливающих есенинскую работу, тем более что они опошливают и всякую другую, за которую бы не взялись, - на всех этих Собиновых, быстро ведя слушателя уже лёгкими двухстрочиями. Завоевав аудиторию, выхватив у неё право на совершённое Есениным и вокруг его, неожиданно пустить слушателя по линии убеждения в полной нестоящести, незначительности и неинтересности есенинского конца, перефразировав его последние слова, придав им обратный смысл.

Имея основные глыбы четверостиший и составив общий архитектурный план, можно считать основную творческую работу выполненной. Далее идёт сравнительно лёгкая техническая обработка поэтической вещи».

Где-то я это уже слышал. То есть, где-то я это уже писал. Что ж, хорошо, что Маяковский со мной согласен. Далеко пойдёт. )

Само стихотворение «Сергею Есенину» я рекомендую прочитать всем. Среди прочих интересных моментов, там есть сравнение «утомительно и длинно, как Доронин». Вот что пишет в статье «Как делать стихи» по этому поводу Маяковский:

«Почему как Доронин, а не как расстояние до луны, например? Во-первых, взято сравнение из литературной жизни, потому, что вся тема литераторская…»

Видите? Сравнение про Доронина взято, потому что вся тема литераторская. Вот что я называю логикой! Вот её истинный блеск, ставящий каждый элемент паззла на своё место!

«Нельзя работать вещь для функционирования в безвоздушном пространестве или, как это часто бывает с поэзией, в чересчур воздушном.

Надо всегда иметь перед глазами аудиторию, к которой этот стих обращён. В особенности важно это сейчас, когда главный способ общения с массой – это эстрада, голос, непосредственная речь.

Надо в зависимости от аудитории брать интонацию убеждающую или просительную, приказывающую или вопрошающую».

Я как раз писал об этом пару месяцев назад. Видите, то, что я изобретал на своих граблях, можно было вычитать в «учебнике». Надеюсь, потраченное мной время и эта рассылка помогут кому-нибудь время сэкономить и достичь высокого уровня не к 30, а к 20, чтобы ещё успеть насладиться концертной деятельностью, славой и фанатами, караулящими в подъезде :)

К чёрту велосипеды и грабли! Учитесь подражанием!

Mr. Zer0

100atm.ru

Как делать стихи читать онлайн, Маяковский Владимир Владимирович

1

Я должен писать на эту тему.

На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками — мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, ни в чем не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.

Наоборот — снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что́ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились — простите! С поэзией прошлого ругаться не приходиться — это нам учебный материал.

Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса.

Разоблачить этих господ нетрудно.

Достаточно сравнить тятьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: «Мой дядя самых честных правил».

Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появиться серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.

Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:

— Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать — мало помогающая отговорка.

Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему вещь, написанную по всем шенгелевским правилам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказываются принимать за поэзию? Вы вправе требовать от поэтов, чтобы они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.

Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Нинакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблюдениям и по убеждению, в основном мало чем отличается от работы других профессионалов-поэтов.

Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом назывется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.

В сотый раз привожу мой надоевший пример-аналогию.

Математик — это человек, который создает, дополняет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что «два и два четыре», — великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все дальнейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо большие вещи, например, паровоз с паровозом, — все эти люди — не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математическое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плановую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.

Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это и так ясно. Ничего подобного.

80% рифмованного вздора печатается нашими редакциями только потому, что редактора или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна.

Редактора знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать рукописи, не знают, что сказать при этом.

Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: «Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т.д.), все ваши рифмы — испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороший новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии предоставления трех копий».

Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему большого труда. Во всяком случае, поэт бросит заноситься перед работающим хроникером, у которого хотя бы новые происшествия имеются на его три рубля за заметку. Ведь хроникер штаны рвет по скандалам и пожарам, а такой поэт только слюни расходует на перелистывание страниц.

Во имя поднятия поэтической квалификации, во имя расцвета поэзии в будущем надо бросить выделение этого самого легкого дела из остальных видов человеческого труда.

Оговариваюсь: создание правил — это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений. Например, не к чему было бы придумывать правила для считания звезд на полном велосипедном ходу.

Положения, требующие формулирования, требующие правил, — выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяется классом, требованиями нашей борьбы.

Например: революция выбросила на лицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: «идеал», «принципы справедливости», «божественное начало», «трансцендентальный лик Христа и Антихриста» — все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах, — смяты. Это — новая стихия языка. Как это сделать поэтическим? Старые правила с «грезами, розами» и александрийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров?

Плюнуть на революцию во имя ямбов?

Мы стали злыми и покорными,

Нам не уйти.

Уже развел руками черными

Викжель пути.

(З. Гиппиус)

Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий придуманный для шепотка, распирающий грохот революции!

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых паров,

Орлиной пламя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов.

(Кириллов)

Нет!

Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику — вместо напева, грохоту барабана — вместо колыбельной песни:

Революционный держите шаг!

(Блок)

Разворачивайтесь в марше!

(Маяковский)

Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции, — надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную помощь своему классу.

Мало сказать, что «неугомонный не дремлет враг» (Блок). Надо точно указать или хотя бы дать безошибочно представить фигуру этого врага.

Мало, чтоб разворачивались в марше. Надо, чтоб разворачивались по всем правилам уличного боя, отбирая телеграф, банки, арсеналы в руки восстающих рабочих.

Отсюда:

Ешь ананасы,

Рябчиков жуй,

День твой последний приходит буржуй…

(Маяковский)

Едва ли такой стих узаконила бы классическая поэзия. Греч в 1820 г не знал частушек, но если бы он их знал, он написал бы о них, наверное, так же, как о народном стихосложении, — презрительно: «Сии стихи не знают ни стоп, ни созвучий».

Но эти строки усыновила петербургская улица. На досуге критики могут поразбираться, на основании каких правил все это сделано.

Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающих поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошел старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть — годен ли будет такой сплав в употребление.

Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением.

«Дважды два четыре» — само по себе не живет и жить не может. Надо уметь применять эту истину (правила приложения). Надо сделать эту истину запоминаемой (опять правила), надо показать ее непоколебимость на ряде фактов (например, содержание, тема).

Отсюда ясно, что описанию, отображению действительности в поэзии нет самостоятельного места. Работа такая нужна, но она должна быть расцениваема как работа секретаря большого человеческого собрания. Это простое «слушали-постановили». В этом трагедия попутничества: и услышали пять лет спустя, и постановили поздновато, — когда уже остальные выполнили.

Поэзия начинается там, где есть тенденция.

По-моему, стихи «Выхожу один я на дорогу…» — это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!

Старые руководства к писанию стихов таковыми, безусловно, не являлись. Это только описание исторических, во ...

knigogid.ru

Читать онлайн "Как делать стихи" автора Маяковский Владимир Владимирович - RuLit

Я должен писать на эту тему.

На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками — мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, ни в чем не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.

Наоборот — снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что́ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились — простите! С поэзией прошлого ругаться не приходиться — это нам учебный материал.

Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса.

Разоблачить этих господ нетрудно.

Достаточно сравнить тятьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: «Мой дядя самых честных правил».

Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появиться серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.

Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:

— Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать — мало помогающая отговорка.

Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему вещь, написанную по всем шенгелевским правилам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказываются принимать за поэзию? Вы вправе требовать от поэтов, чтобы они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.

Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Нинакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблюдениям и по убеждению, в основном мало чем отличается от работы других профессионалов-поэтов.

Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом назывется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.

В сотый раз привожу мой надоевший пример-аналогию.

Математик — это человек, который создает, дополняет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что «два и два четыре», — великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все дальнейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо большие вещи, например, паровоз с паровозом, — все эти люди — не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математическое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плановую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.

Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это и так ясно. Ничего подобного.

80% рифмованного вздора печатается нашими редакциями только потому, что редактора или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна.

Редактора знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать рукописи, не знают, что сказать при этом.

Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: «Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т.д.), все ваши рифмы — испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороший новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии предоставления трех копий».

www.rulit.me

Маяковский как делать стихи читать онлайн — Поэты и писатели

Тут находится электронная книга Как делать стихи автора Маяковский Владимир Владимирович. В библиотеке isidor.ru вы можете скачать бесплатно книгу Как делать стихи в формате формате TXT (RTF), или же в формате FB2 (EPUB), или прочитать онлайн электронную книгу Маяковский Владимир Владимирович — Как делать стихи без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Как делать стихи 27.26 KB

На различных литературных диспутах, в разговоре с молодыми работниками различных производственных словесных ассоциаций (рап, тап, пап и др.), в расправе с критиками – мне часто приходилось если не разбивать, то хотя бы дискредитировать старую поэтику. Самую, ни в чем не повинную, старую поэзию, конечно, трогали мало. Ей попадало только, если ретивые защитники старья прятались от нового искусства за памятниковые зады.

Наоборот – снимая, громя и ворочая памятниками, мы показывали читателям Великих с совершенно неизвестной, неизученной стороны.

Детей (молодые литературные школы также) всегда интересует, что’ внутри картонной лошади. После работы формалистов ясны внутренности бумажных коней и слонов. Если лошади при этом немного попортились – простите! С поэзией прошлого ругаться не приходиться – это нам учебный материал.

Наша постоянная и главная ненависть обрушивается на романсово-критическую обывательщину. На тех, кто все величие старой поэзии видит в том, что и они любили, как Онегин Татьяну (созвучие душе!), в том, что и им поэты понятны (выучились в гимназии!), что ямбы ласкают ихнее ухо. Нам ненавистна эта нетрудная свистопляска потому, что она создает вокруг трудного и важного поэтического дела атмосферу полового содрогания и замирания, веры в то, что только вечную поэзию не берет никакая диалектика и что единственным производственным процессом является вдохновенное задирание головы, в ожидании, пока небесная поэзия-дух сойдет на лысину в виде голубя, павлина или страуса.

Разоблачить этих господ нетрудно.

Достаточно сравнить тятьянинскую любовь и «науку, которую воспел Назон», с проектом закона о браке, прочесть про пушкинский «разочарованный лорнет» донецким шахтерам или бежать перед первомайскими колоннами и голосить: «Мой дядя самых честных правил».

Едва ли после такого опыта у кого-нибудь молодого, горящего отдать свою силу революции, появиться серьезное желание заниматься древнепоэтическим ремеслом.

Об этом много писалось и говорилось. Шумное одобрение аудитории всегда бывало на нашей стороне. Но вслед за одобрением подымаются скептические голоса:

— Вы только разрушаете и ничего не создаете! Старые учебники плохи, а где новые? Дайте нам правила вашей поэтики! Дайте учебники!

Ссылка на то, что старая поэтика существует полторы тысячи лет, а наша лет тридцать – мало помогающая отговорка.

Вы хотите писать и хотите знать, как это делается. Почему вещь, написанную по всем шенгелевским правилам, с полными рифмами, ямбами и хореями, отказываются принимать за поэзию? Вы вправе требовать от поэтов, чтобы они не уносили с собой в гроб секреты своего ремесла.

Я хочу написать о своем деле не как начетчик, а как практик. Нинакого научного значения моя статья не имеет. Я пишу о своей работе, которая, по моим наблюдениям и по убеждению, в основном мало чем отличается от работы других профессионалов-поэтов.

Еще раз очень решительно оговариваюсь: я не даю никаких правил для того, чтобы человек стал поэтом, чтобы он писал стихи. Таких правил вообще нет. Поэтом назывется человек, который именно и создает эти самые поэтические правила.

В сотый раз привожу мой надоевший пример-аналогию.

Математик – это человек, который создает, дополняет, развивает математические правила, человек, который вносит новое в математическое знание. Человек, впервые формулировавший, что «два и два четыре», — великий математик, если даже он получил эту истину из складывания двух окурков с двумя окурками. Все дальнейшие люди, хотя бы они складывали неизмеримо большие вещи, например, паровоз с паровозом, — все эти люди – не математики. Это утверждение отнюдь не умаляет труда человека, складывающего паровозы. Его работа в дни транспортной разрухи может быть в сотни раз ценнее голой арифметической истины. Но не надо отчетность по ремонту паровозов посылать в математическое общество и требовать, чтоб она рассматривалась наряду с геометрией Лобачевского. Это взбесит плановую комиссию, озадачит математиков, поставит в тупик тарификаторов.

Мне скажут, что я ломлюсь в открытые двери, что это и так ясно. Ничего подобного.

80% рифмованного вздора печатается нашими редакциями только потому, что редактора или не имеют никакого представления о предыдущей поэзии, или не знают, для чего поэзия нужна.

Редактора знают только «мне нравится» или «не нравится», забывая, что и вкус можно и надо развивать. Почти все редактора жаловались мне, что они не умеют возвращать рукописи, не знают, что сказать при этом.

Грамотный редактор должен был бы сказать поэту: «Ваши стихи очень правильны, они составлены по третьему изданию руководства к стихосложению М. Бродовского (Шенгели, Греча и т.д.), все ваши рифмы – испытанные рифмы, давно имеющиеся в полном словаре русских рифм Н. Абрамова. Так как хороший новых стихов у меня сейчас нет, я охотно возьму ваши, оплатив их, как труд квалифицированного переписчика, по три рубля за лист, при условии предоставления трех копий».

Поэту нечем будет крыть. Поэт или бросит писать, или подойдет к стихам как к делу, требующему большого труда. Во всяком случае, поэт бросит заноситься перед работающим хроникером, у которого хотя бы новые происшествия имеются на его три рубля за заметку. Ведь хроникер штаны рвет по скандалам и пожарам, а такой поэт только слюни расходует на перелистывание страниц.

Во имя поднятия поэтической квалификации, во имя расцвета поэзии в будущем надо бросить выделение этого самого легкого дела из остальных видов человеческого труда.

Оговариваюсь: создание правил – это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений. Например, не к чему было бы придумывать правила для считания звезд на полном велосипедном ходу.

Положения, требующие формулирования, требующие правил, — выдвигает жизнь. Способы формулировки, цель правил определяется классом, требованиями нашей борьбы.

Например: революция выбросила на лицу корявый говор миллионов, жаргон окраин полился через центральные проспекты; расслабленный интеллигентский язычишко с его выхолощенными словами: «идеал», «принципы справедливости», «божественное начало», «трансцендентальный лик Христа и Антихриста» — все эти речи, шепотком произносимые в ресторанах, — смяты. Это – новая стихия языка. Как это сделать поэтическим? Старые правила с «грезами, розами» и александрийским стихом не годятся. Как ввести разговорный язык в поэзию и как вывести поэзию из этих разговоров?

Плюнуть на революцию во имя ямбов?

Мы стали злыми и покорными,

Уже развел руками черными

Нет! Безнадежно складывать в 4-стопный амфибрахий придуманный для шепотка, распирающий грохот революции!

Герои, скитальцы морей, альбатросы,

Застольные гости громовых паров,

Орлиной пламя, матросы, матросы,

Вам песнь огневая рубиновых слов.

Сразу дать все права гражданства новому языку: выкрику – вместо напева, грохоту барабана – вместо колыбельной песни:

Революционный держите шаг!

Разворачивайтесь в марше!

Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции, — надо, чтоб расчет этого действия строился на максимальную помощь своему классу.

Мало сказать, что «неугомонный не дремлет враг» (Блок). Надо точно указать или хотя бы дать безошибочно представить фигуру этого врага.

Мало, чтоб разворачивались в марше. Надо, чтоб разворачивались по всем правилам уличного боя, отбирая телеграф, банки, арсеналы в руки восстающих рабочих.

День твой последний приходит буржуй.

Едва ли такой стих узаконила бы классическая поэзия. Греч в 1820 г не знал частушек, но если бы он их знал, он написал бы о них, наверное, так же, как о народном стихосложении, — презрительно: «Сии стихи не знают ни стоп, ни созвучий».

Но эти строки усыновила петербургская улица. На досуге критики могут поразбираться, на основании каких правил все это сделано.

Новизна в поэтическом произведении обязательна. Материал слов, словесных сочетаний, попадающих поэту, должен быть переработан. Если для делания стиха пошел старый словесный лом, он должен быть в строгом соответствии с количеством нового материала. От количества и качества этого нового будет зависеть – годен ли будет такой сплав в употребление.

Новизна, конечно, не предполагает постоянного изречения небывалых истин. Ямб, свободный стих, аллитерация, ассонанс создаются не каждый день. Можно работать и над их продолжением, внедрением, распространением.

«Дважды два четыре» — само по себе не живет и жить не может. Надо уметь применять эту истину (правила приложения). Надо сделать эту истину запоминаемой (опять правила), надо показать ее непоколебимость на ряде фактов (например, содержание, тема).

Отсюда ясно, что описанию, отображению действительности в поэзии нет самостоятельного места. Работа такая нужна, но она должна быть расцениваема как работа секретаря большого человеческого собрания. Это простое «слушали-постановили». В этом трагедия попутничества: и услышали пять лет спустя, и постановили поздновато, — когда уже остальные выполнили.

Поэзия начинается там, где есть тенденция.

По-моему, стихи «Выхожу один я на дорогу. » — это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!

Старые руководства к писанию стихов таковыми, безусловно, не являлись. Это только описание исторических, вошедших в обычай способов писания. Правильно эти книги называть не «как писать», а «как писали».

Говорю честно. Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду. Не потому, что это трудное дело, а потому, что мне в моей поэтической работе никогда с этими штуками не приходилось иметь дело. А если отрывки таковых метров и встречались, то это просто записанное по слуху, так как эти надоевшие мотивы чересчур часто встречаются – вроде: «Вниз по матушке по Волге».

Я много раз брался за это изучение, понимал эту механику, а потом забывал опять. Эти вещи, занимающие в поэтических учебниках 90%, в практической работе моей не встречаются и в трех.

В поэтической работе есть только несколько общих правил для начала поэтической работы. И то эти правила – чистая условность. Как в шахматах. Первые ходы почти однообразны. Но уже со следующего хода вы начинаете придумывать новую атаку. Самый гениальный ход не может быть повторен при данной ситуации в следующей партии. Сбивает противника только неожиданность хода.

Совсем как неожиданные рифмы в стихе.

Какие же данные необходимы для начала поэтической работы?

Первое. Наличие задачи в обществе, разрешение которой мыслимо только поэтическим произведением. Социальный заказ. (Интересная тема для специальной работы: о несоответствиях социального заказа с заказом фактическим.)

Второе. Точное знание, или, вернее, ощущение желаний вашего класса (или группы, которую вы представляете) в этом вопросе, т.е. целевая установка.

Третье. Материал. Слова’. Постоянное пополнение хранилищ, сараев вашего черепа, нужными, выразительными, редкими, изобретенными, обновленными, произведенными и всякими другими словами.

Четвертое. Оборудование предприятия и орудия производства. Перо, карандаш, пишущая машинка, телефон, костюм для посещения ночлежки, велосипед для езды в редакции, сорганизованный стол, зонтик для писания под дождем, жилплощадь определенного количества шагов, которые нужно сделать для работы, связь с бюро вырезок для пересылки материала по вопросам, волнующим провинции, и т.д. и т.п., и даже трубка и папиросы.

Пятое. Навыки и приемы обработки слов, бесконечно индивидуальные, приходящие лишь с годами ежедневной работы: рифмы, размер, аллитерации, образы, снижения стиля, пафос, концовка, заглавие, начертание и т.д. и т.д.

Например: социальное задание – дать слова для песен идущим на питерский фронт красноармейцам. Целевая установка – разбить Юденича. Материал – слова солдатского лексикона. Орудия производства – огрызок карандаша. Прием – рифмованная частушка.

Милкой мне в подарок бурка

и носки подарены.

Мчит Юденич с Петербурга,

Новизна четверостишия, оправдывающая производство этой частушки, — в рифме «носки подарены» и «наскипедаренный». Эта новизна делает вещь нужной, поэтической, типовой.

Для действия частушки необходим прием неожиданной рифмовки при полном несоответствии первого двухстрочья со вторым. Причем первое двухстрочье может быть названо вспомогательным.

Даже эти общие начальные правила поэтической работы дадут больше возможностей, чем сейчас, для тарификации и для квалификации поэтических произведений.

Моменты материала, оборудования и приемы могут быть прямо засчитываемы как тарифные единицы.

Социальный заказ есть? Есть. 2 единицы. Целевая установка? 2 единицы. Зарифмовано? Еще единица. Аллитерации? Еще пол-единицы. Да за ритм единица – странный размер требовал езды в автобусе.

Пусть не улыбаются критики, но я бы стихи какого-нибудь аляскинского поэта (пир одинаковых способностях, конечно) расценивал бы выше, чем скажем стихи ялтинца.

Еще бы! Аляскинцу и мерзнуть надо, и шубу покупать, и чернила у него в самопишущей ручке замерзают. А ялтинец пишет на пальмовом фоне, в местах, где и без стихов хорошо.

Такая же ясность вносится и в квалификацию.

Стихи Демьяна Бедного – это правильно понятый социальный заказ на сегодня, точная целевая установка – нужды рабочих и крестьян, слова полукрестьянского обихода (с примесью отмирающих поэтических рифмований), басенный прием.

Стихи Крученых: аллитерация, диссонанс, целевая установка – помощь грядущим поэтам.

Тут не придется заниматься метафизическим вопросом, кто лучше: Демьян Бедный или Крученых. Это поэтические работы из разных слагаемых, в разных плоскостях, и каждая из них может существовать, не вытесняя друг друга и не конкурируя.

С моей точки зрения, лучшим поэтическим произведением будет то, которое написано по социальному заказу Коминтерна, имеющее целевую установку на победу пролетариата, переданное новыми словами, выразительными и понятными всем, сработанное на столе, оборудованном по НОТу, и доставленное в редакцию на аэроплане. Я настаиваю – на аэроплане, так как поэтический быт – это тоже один из важнейших факторов нашего производства. Конечно, процесс подсчета и учета поэзии значительно тоньше и сложнее, чем это показано у меня.

Я нарочно заостряю, упрощаю и карикатурю мысль. Заостряю для того, чтобы резче показать, что сущность современной работы над литературой не в оценке с точки зрения вкуса тех или иных готовых вещей, а в правильном подходе к изучению самого производственного процесса.

Смысл настоящей статьи отнюдь не в рассуждении о готовых образцах или приемах, а в попытке раскрытия самого процесса поэтического производства.

Как же делается стих?

Работа начинается задолго до получения, до осознания социального заказа.

Предшествующая поэтическая работа ведется непрерывно.

Хорошую поэтическую вещь можно сделать к сроку, только имея большой запас предварительных поэтических заготовок.

Например, сейчас (пишу только о том, что моментально пришло в голову) мне сверлит мозг хорошая фамилия «господин Глицерон», пришедшая случайно при каком-то перевранном разговоре о глицерине.

Есть и хорошие рифмы:

(И в небе цвета) крем

(вставал суровый) Кремль.

(В Рим ступайте, к французам) к немцам

(там ищите приют для) богемца.

(Под лошадиный) фырк

(когда-нибудь я добреду до) Уфы.

(и дни и ночи) августа

Есть нравящийся мне размер какой-то американской песенки, еще требующей изменения и русифицирования:

Хат Харден Хена

Ди вемп оф совена

Ди вемп оф совена

Есть крепко скроенные аллитерации по поводу увиденной афиши с фамилией «Нита Жо»:

Где живет Нита Жо?

Нита ниже этажом.

Или по поводу красильни Ляминой:

Краска – дело мамино.

Моя мама Лямина.

Есть темы разной ясности и мутности:

1) Дождь в Нью-Йорке.

2) Проститутка на бульваре Капуцинов в Париже. Проститутка, любить которую считается особенно шикарным потому, что она одноногая, — другая нога отрезана, кажется, трамваем.

3) Старик при уборной в огромном геслеровском ресторане в Берлине.

4) Огромная тема об Октябре, которую не доделать, не пожив в деревне, и т.д. и т.д.

Все эти заготовки сложены в голове, особенно трудные – записаны.

Способ грядущего их применения мне неведом, но я знаю, что применено будет все.

На эти заготовки у меня уходит все мое время. Я трачу на них от 10 до 18 часов в сутки и почти всегда что-нибудь бормочу. Сосредоточением на этом объясняется пресловутая поэтическая рассеянность.

Работа над этими заготовками проходит у меня с таким напряжением, что я в девяноста из ста случаев знаю даже место, где на протяжении моей пятнадцатилетней работы пришли и получили окончательное оформление те или иные рифмы, аллитерации, образы и т.д.

Лица У. (Трамвай от Сухаревой башни до Срет.ворот, 13 г.)

Угрюмый дождь скосил глаза, —

А за. (Страстной монастырь, 12 г.)

Гладьте сухих и черных кошек. (Дуб в Кунцеве, 14 г.)

Левой. (Извозчик на Набережной, 17 г.)

Сукин сын Дантес. (В поезде около Мытищ, 24 г.)

Эта «записная книжка» — одно из главных условий для делания настоящей вещи.

Об этой книжке пишут обычно только после писательской смерти, она годами валяется в мусоре, она печатается посмертно и после «законченных вещей», но для писателя эта книга – все.

У начинающих поэтов эта книжка, естественно, отсутствует, отсутствует практика и опыт. Сделанные строки редки, и поэтому вся поэма водяниста, длинна.

Начинающий ни при каких способностях не напишет сразу крепкой вещи; с другой стороны, первая работа всегда «свежее», так как в нее вошли заготовки всей предыдущей жизни.

Только присутствие тщательно обдуманных заготовок дает мне возможность поспевать с вещью, так как норма моей выработки при настоящей работе это – 6-10 строк в день.

Поэт каждую встречу, каждую вывеску, каждое событие при всех условиях расценивает только как материал для словесного оформления.

Раньше я так влезал в эту работу, что даже боялся высказать слова и выражения, казавшиеся мне нужными для будущих стихов, — становился мрачным, скучным и неразговорчивым.

Году в тринадцатом, возвращаясь из Саратова в Москву, я, в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности, сказал ей, что я не «мужчина, а облако в штанах». Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха, а вдруг это разойдется изустно и будет разбазарено зря? Страшно обеспокоенный, я полчаса допрашивал девушку наводящими вопросами и успокоился, только убедившись, что мои слова уже вылетели у нее из следующего уха.

Через два года «облако в штанах» понадобилось мне для названия целой поэмы.

Я два дня думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой.

Как он будет беречь и любить ее?

Я лег на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. Ночью определение пришло.

буду беречь и любить,

как солдат, обрубленный войною,

свою единственную ногу.

Я вскочил, полупроснувшись. В темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки – «единственную ногу» и заснул. Утром я часа два думал, что это за «единственная нога» записана на коробке и как она сюда попала.

Улавливаемая, но еще не уловленная за хвост рифма отравляет существование: разговариваешь, не понимая, ешь, не разбирая, и не будешь спать, почти видя летающую перед глазами рифму.

С легкой руки Шангели у нас стали относиться к поэтической работе как к легкому пустяку. Есть даже молодцы, превзошедшие профессора. Вот, например, из объявления харьковского «Пролетария» (№ 256):

«Как стать писателем.

Подробности за 50 коп.марками. Ст.Славянск, Донецкой железной дороги, почт.ящик № 11».

Впрочем, это продукт дореволюционный. Уже приложением к журналу «Развлечение» рассылалась книжица «Как в 5 уроков стать поэтом».

Я думаю, что даже мои небольшие примеры ставят поэзию в ряд труднейших дел, каковым она и является в действительности.

Отношение к строке должно быть равным отношению к женщине в гениальном четверостишии Пастернака:

В тот день тебя от гребенок до ног,

как трагик в провинции драму Шекспирову,

таскал за собой и знал назубок,

шатался по городу и репетировал.

В следующей главе я попробую показать развитие этих предварительных условий делания стиха на конкретном примере написания одного из стихотворений.

Для него не пришлось искать ни журнала, ни издателя, — его переписывали до печати, его тайком вытащили из набора и напечатали в провинциальной газете, чтения его требует сама аудитория, во время чтения слышны летающие мухи, после чтения жмут лапы, в кулуарах бесятся и восхваляют, в день выхода появилась рецензия, состоящая одновременно из ругани и комплиментов.

Надеемся, что книга Как делать стихи автора Маяковский Владимир Владимирович вам понравится!

Если так выйдет, то можете порекомендовать книгу Как делать стихи своим друзьям, дав ссылку на страницу с произведением Маяковский Владимир Владимирович — Как делать стихи.

Ключевые слова страницы: Как делать стихи; Маяковский Владимир Владимирович, скачать, читать, книга, онлайн и бесплатно

rus-poetry.ru

"Как делать стихи".Моё прочтение Маяковского — Литсайт.ру

Соглашусь с Олегом, замечательная статья! Для полноты же картины - насколько же он сложен путь поэта, надо знать еще и это:

ДИСПУТ С МАЯКОВСКИМ Два самых ярких и скандальных поэта жили и творили в Москве в одно время. Хулиган и скандалист, златокудрый Лель девичьих сердец Сергей Есенин и оратор, горлан, идейный главарь комсомольской братии Владимир Маяковский. У каждого была своя «армия» почитателей и поклонниц, которая считала своего кумира единственным достойным обожания. И каждая считала своего «небожителя» выше и гениальнее другого. Рано или поздно Есенин и Маяковский должны были сойтись в поэтической схватке, чтобы победить и получить славу лучшего поэта Советской России. И этот день настал. В огромной аудитории Политехнического музея народу набралось — яблоку негде упасть. Атмосфера в зале сразу накалилась до предела. Каждую реплику, каждое стихотворение «своего» лидера публика, четко разделившись на два непримиримых лагеря, встречала ревом восторга и дружными аплодисментами. — В настоящее материалистическое время тот поэт, кто полезен! — рявкнул в зал Маяковский. Есенин, сидя на краешке стола, поглядел снизу вверх на Маяковского, стоящего посреди сцены, как памятник, и отбрил не задумываясь, легко и непринужденно: — А я считаю, что во всякое время полезен тот, кто поэт! — А я не поэт?! — спросил Маяковский, обращаясь к залу, и получил поддержку «своих» в виде громких аплодисментов. — Поэт! Но неинтересный! — смеясь, сказал Есенин, когда аплодисменты стихли. — Вы поэт для чего-то, а я поэт отчего-то, не знаю сам отчего… Вы проживете до восьмидесяти, Маяковский, и вам поставят памятник на площади… — Он насмешливо взглянул на него. — Вот в такой позе, как вы сейчас стоите, застынете навек, окаменев!.. — Зал захохотал. Даже ярые поклонники Маяковского засмеялись. — А я сдохну под забором, на котором ваши стихи-агитки расклеивают. И все-таки я с вами местами не поменяюсь! — Есенин встал и, подойдя к краю сцены, прочел, рубя рукой воздух, как Маяковский: Приемлю все, Как есть все принимаю, Готов идти по выбитым следам. Отдам всю душу Октябрю и Маю, Но только лиры милой не отдам! Публика зааплодировала, а Есенин повернулся и снова уселся на край стола. — Уж лучше мои агитки на заборе, чем ваши похабные стихи на стенах Страстного монастыря! — обиженно пробасил Маяковский. А Есенин веселился оттого, что Маяковский стал терять свое высокомерное самодовольство: — Это не стихи, а озорство! Вы меня назвали «звонкий забулдыга-подмастерье»? Врете, Маяковский! Я пришел как суровый мастер! А вопрос, кто из нас подмастерье, кто мастер, время решит! Страсти накалялись. Взволнованная молодежь напряженно гудела, обсуждая достоинства каждого поэта и его выступления. Казалось, в воздухе блуждали два высоковольтных заряда, положительный и отрицательный, и достаточно было лишь короткой стычки, короткого замыкания, чтобы полыхнула молния и грянул гром. И, как всегда и во все времена, нашелся человек, который умышленно спровоцировал скандал. Самоуверенно-нахальный студент Фридман выскочил на кафедру и обратился к аудитории: — Зачем мы будем ждать, когда время рассудит? Предлагаю прямо сейчас, здесь: дуэль Маяковский — Есенин!.. И публика мгновенно отреагировала: — Браво! Здорово! Дуэль! Ду-эль! Ду-эль! Дуэль! — скандировали собравшиеся, не жалея голосов и ладоней. Что-то средневековое почудилось Есенину в их неистовстве. Ристалище, когда толпа требует: «Кро-ви! Кро-ви!» Хлеба и зрелищ во все времена! «Ничего не меняется в человеке, как бы далеко ни шагнула цивилизация, человек все тот же: любовь и ненависть, добро и зло, великодушие и зависть», — усмехнулся он своим мыслям и вышел вперед, подняв руку и прося тишины: — Если на одну площадку выпустили двух львов, они должны драться! Позор падет на голову того, кто смалодушничает и обратится в бегство! Я готов! — Есенин сбросил пиджак, словно и впрямь собирался драться с Маяковским. Этот его жест вызвал в зале бурю восторга. — Браво, Есенин! Бра-во! Е-се-нин! Е-се-нин! «Ху-ли-ган!» «Ху-ли-ган!» — требовала публика его «Хулигана». Есенин согласно кивнул и, раскинув руки, словно открывая людям душу, звонко и озорно стал швырять в зал строчки своего стихотворения: Дождик мокрыми метлами чистит Ивняковый помёт по лугам, Плюйся, ветер, охапками листьев — Я такой же, как ты, хулиган. …………………………………………………… Ритм стиха он выделял, рубя сжатым кулаком воздух и покачивая в такт кудрявой головой, чуть громче обычного произнося концы строк. Выкрикнув последние слова: «Я и в песнях, как ты, хулиган», Есенин поклонился публике и отошел в сторону, уступая место Маяковскому. — Ну, по части шума, Есенин, тебе ли со мной тягаться! — сострил Маяковский, вызвав одобрительный смех в зале и аплодисменты. — Учись, подмастерье! — Маяковский расставил ноги и, потрясая над головой кулаком, заревел басом, словно командарм на плацу: Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу истории загоним. Левой! Левой! Левой! Вся комсомолия зала встала и как по команде вторила своему идолу: — Левой! Левой! Левой! Пока Маяковский читал, Есенин, обхватив голову, сидел в кресле и с испугом глядел в зал. Но тем не менее он спокойно дождался, когда утихнет фанатичный рев «маяковцев», и сказал, глядя, как Маяковский утирает со лба пот: — Пока Маяковский орал, я спрашивал себя, стоит ли вам душу открывать, если у вас нет вкуса, если вы не можете решить, что вам дороже: словесная трескотня, которая бьет по ушам, как булыжник, или чувства из глубины души… — Немного помолчав, он махнул рукой. — Но черт с вами! Слушайте! Мы теперь уходим понемногу В ту страну, где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу Бренные пожитки собирать. Милые березовые чащи! Ты, земля! И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящих Я не в силах скрыть моей тоски. Слишком я любил на этом свете Всё, что душу облекает в плоть. Мир осинам, что, раскинув ветви, Загляделись в розовую водь! Много дум я в тишине продумал, Много песен про себя сложил, И на этой на земле угрюмой Счастлив тем, что я дышал и жил. Счастлив тем, что целовал я женщин, Мял цветы, валялся на траве И зверьё, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове. Знаю я, что не цветут там чащи, Не звенит лебяжьей шеей рожь. Оттого пред сонмом заходящих Я всегда испытываю дрожь. Знаю я, что в той стране не будет Этих нив, златящихся во мгле. Оттого и дороги мне люди, Что живут со мною на земле. Есенин долго стоял, вглядываясь в зрителей, словно заглядывая каждому в душу. В зале стояла мертвая тишина, и только кое-где слышались всхлипывания. Тишину нарушил все тот же Фридман. — Браво! — робко выкрикнул он. — Какой необычный вечер! Таких вечеров не помнит история русской литературы! Когда пьют адскую смесь из разных напитков, то можно обалдеть до бесчувствия!.. «Ваше слово, товарищ маузер!» — обратился он к Маяковскому. Маяковский серьезно посмотрел в зал. Он чувствовал, что люди завоеваны Есениным. Даже его почитатели и те вопросительно и недоверчиво глядели на своего «главаря». — Да… трудно читать, когда все в зале «объесенились»! Но все равно, Сергей Александрович, вы не Александр Сергеевич! «Юбилейное», том первый, страница двести пятнадцатая, — объявил он жестко. Александр Сергеевич, разрешите представиться. Маяковский. ……………………………………. После смерти нам стоять почти что рядом: вы на «Пе», а я на «эМ». Кто меж нами? С кем велите знаться?! …………………………………… Маяковский понимал, что несомненно уступает Есенину и по глубине чувства, и в философском осмыслении жизни. Почувствовав, что окончательно проиграет, если будет продолжать «копытить» на лирическом поле, где соперник намного сильнее его, он перешел на примитивные оскорбления, украшенные вымученной рифмой: Ну Есенин, мужиковствующих свора. Смех! Коровою в перчатках лаечных. Раз послушаешь… но это ведь из хора! Балалаечник! Это прозвучало так базарно, так кухонно-склочно, что зал возмущенно загудел: — Долой! Это не поэзия! Это рифмованная белиберда! Ты стихи читай, а не обзывай! — Кто-то даже свистел… Маяковский стушевался. Растерянно пожав плечами, он отошел в глубь сцены. Есенин медленно подошел к краю сцены; благодарно поглядев на зал, он глубоко вздохнул и закрыл свои ясные глаза. И всем показалось, что стало темно! Что солнечные лучи, проникающие в аудиторию сквозь запыленные окна, погасли. На душе у каждого стало зябко и сыро. И в этой застывшей на мгновение жизни страдальчески прозвучали первые строки «Черного человека». Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами. Как крыльями птица. Ей на шее ноги Маячить больше невмочь. Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится, Черный человек Спать не дает мне всю ночь. Черный человек Водит пальцем по мерзкой книге И, гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх. Черный человек, Черный, черный! Не многим дано ощущать силу глубоких душевных потрясений — большинство чувствительно лишь к немногим жизненным волнениям. Отними у них любовь и ненависть, радость и печаль, надежду и страх, и никаких других чувств у них не останется. Но поэты, гениальные поэты, люди более высокого склада, могут переживать так, будто они наделены не пятью, а шестью чувствами и способны выражать мысли и ощущения, выходящие за обычные границы природы. В этом их превосходство, возвышающее над толпой. И как же мучительно ранят их насмешки и непонимание этой толпы, не желающей признавать их превосходство, которое они ценят больше всего на свете: «…Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой!» …………………………… Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И разбитое зеркало… — закончил Есенин. Маяковский, слушавший «Черного человека», закрыв лицо руками, встал, подошел к Есенину, сграбастал его своими лапищами и расцеловал. Опустошенный, Есенин подобрал пиджак, спрыгнул с кафедры и медленно, ни на кого не глядя, пошел по проходу. Вся аудитория встала как один. Некоторые студенты и студентки, когда Есенин проходил мимо, вставали перед ним на колени, вытирая текущие слезы, и шептали имя своего кумира: «Сережа! Сережа! Сережа!» А он в ответ только рассеянно улыбался. Уже подойдя к выходу, Есенин, словно что-то вспомнив, обернулся и сказал с сожалением: — Вам, Маяковский, удивительно посчастливилось: всего две буквы отделяют вас от Пушкина, только две буквы! Но зато какие: «Н», «О»! — Он помахал пальцем высоко над головой и произнес, нарочито растягивая: «Н-н-н-о-о!» Раздался оглушительный хохот. Смеялся и сам Маяковский, оценив остроумную есенинскую шутку. — Мы квиты, Сергей! — крикнул он примирительно. — Давайте созвонимся! У нас в ЛЕФе вы можете получить отдел в свое распоряжение. Но Есенин чувствовал себя победителем и на предложение побежденного Маяковского ответил так же снисходительно-остроумно: — От-дел? Вы бы дали мне отдел и устранили бы от дел!.. Нет, Маяковский, на Левом фронте я не воюю. Я создам свое объединение, «Россиянин»! — А почему не «Советянин»? — снова завелся Маяковский. — Куда же вы, Есенин, Украину денете? Азербайджан, Грузию? — Ну, понес понос! — махнул рукой Есенин. — От ваших интернационалистов слова «Россия» никогда не услышишь! — Бросьте вы ваших мужиковствующих!.. Ваших Орешиных, Ганиных и Клычковых! Что вы глину на ногах тащите? — Я — глину, а вы чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что?! — А из чугуна памятники! — Ну и ставьте себе памятник на здоровье! Адью, ребята! Есенин прощально помахал всем рукой и запел, уходя: Не жалею, не зову, не плачу. Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданья золотом охваченный, Я не буду больше молодым. А за ним следом, подхватив его песню, потянулась молодежь.

litsait.ru

Статья Маяковского «Как делать стихи?»

В статье «Как делать стихи?» (1926) он полемиче­ски заостренно определяет свое понимание поэтиче­ского искусства: «Поэзия начинается там, где есть тен­денция.

По-моему, стихи «Выхожу один я на дорогу…» — это агитация за то, чтобы девушки гуляли с поэтами. Одному, видите ли, скучно. Эх, дать бы такой силы стих, зовущий объединяться в кооперативы!»

Лучшие образцы классической лирики отмечены единством индивидуального и общечеловеческого. Мая­ковский идет по этому же пути, максимально насыщая лирическую строку социальным, а нередко и острым политическим содержанием. Уход от камерности, ше­потка и интимности, органичнейшее слияние личного с общественным — вот ведущая черта лирики Маяков­ского. При этом и то и другое становится выстрадан­ной, глубоко выношенной темой.

Эмоциональные переживания, обнаженность страс­тей наиболее полно раскрыты в стихотворении «Письмо Татьяне Яковлевой». Лирическая ситуация, воссоздан­ная в нем, предельно интимна, неповторима и в то же время социально общезначима, исторически кон­кретна. Так мог чувствовать и так мог сказать лишь революционный поэт 20-х годов XX в. с обостренной гражданской направленностью таланта.

В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть.

Финал стихотворения, передающего историю нераз­деленной любви, не сводим к личной драме поэта. Красота нового эстетического идеала, которого ранее не знала мировая поэзия, окрашивает и финальные строки в особо мужественные, оптимистичные тона.

Иди сюда, иди на перекресток моих больших и неуклюжих рук. Не хочешь? Оставайся и зимуй, и это Оскорбление на общий счет нанижем. Я все равно тебя когда-нибудь возьму — одну или вдвоем с Парижем.

Вечные темы лирики — любовь, смерть, природа — осмысляются Маяковским совершенно иначе. Новатор­ство поэта заключается в безмерном расширении сферы лирики: это не только жизнь сердца, но и огромный мир человеческих тревог, дум, дерзаний, устремлений. Ин­тимное раздвигается до пределов вселенной, вбирая в себя и трепет души, и движение небесных светил. Не случайно, обращаясь к любимой, поэт говорит (приво­дится по черновой записи). Ты посмотри какая в тире тишь и ночь обложила небо звездной данью в такие вот часы встаешь и говоришь векам истории и мирозданью.

В лирике Маяковского реализован новый, более высокий тип гражданственности. Суровое время, когда гражданскими доблестями стали самоограничение и са­моотверженность, не снижало душевного потенциала лирики поэта. «Нельзя на людей жалеть ни одеяло, ни ласку» — призыв его сердца.

По словам тех, кто близко знал Маяковского, это был человек добрый, нежный, удивительно благород­ный, душевно отзывчивый. Когда же речь заходила о главном деле его жизни — о защите идеалов револю­ции, поэзии, роли и предназначении ее в эпоху социаль­ных перемен,— поэт преображался. Он становился пла­менным трибуном, суровым, гневным, саркастическим к своим идейным противникам.

Русская и мировая классическая лирика в лучших своих образцах отмечена благородным общественным пафосом. Демократизация эстетического идеала ху­дожника социалистического реализма обусловила уг­лубление гуманистических начал его поэзии, принци­пов народности и историзма.

Лирический герой поэзии Маяковского так же велик и мятежен, как и персонажи его эпоса. Даже в описа­нии самых интимных переживаний поэт не утрачивает ощущения связи с эпохой, трудящимися массами. Это и придает его лирическому стиху оттенок монументаль­ности. Общему заданию подчинены образная система, интонационный строй лирики, которой не чужды ни героика, ни сатира, ни ораторские приемы, ни обычная разговорная речь.

В 1925 г. Маяковский в течение трех месяцев путе­шествовал по Америке. Он знакомился с американским образом жизни, выступал на вечерах с чтением своих произведений, посещал предприятия, рабочие кварта­лы, встречался с прогрессивными деятелями США и Мексики. Противоречивый образ Америки запечатлен в очерках и стихотворениях поэта — любовь к простым людям и неприятие того, что мешает подлинной свободе и счастью. Фальшивые румяна американской демокра­тии проглядывают слишком отчетливо. Знаменитая ста­туя Свободы, по меткому замечанию Маяковского, ста­ла «стражем ханжества, центов и сала». Поэт хорошо видит, что за этой вывеской погоня за наживой, «рваче­ский, завоевательский характер американского разви­тия»: Сплюнул я, не доев и месяца вашу доблесть, законы, вкус. Посылаю к чертям свинячим все доллары всех держав. Мне бы кончить жизнь в штанах, в которых начал, ничего за век свой не стяжав. («Вызов»)

Особое место в творчестве Маяковского занимает сатира. Ненависть к злу делала действенным человеко­любие поэта. Вот почему лирика и сатира шли в его творчестве рука об руку.

Первые известные гротескно-гиперболические и па­родийные «гимны» Маяковского были напечатаны до революции на страницах «Нового Сатирикона». В сдер­жанно яростных сатирах, содержащих значительный со­циальный подтекст, проявилось резкое отличие жанра, избранного поэтом, от излюбленной формы буржуазно- либерального фельетона — более или менее остроумно­го отклика на очередную политическую, литературную или бытовую злобу дня.

В годы гражданской войны Маяковский практиче­ски не писал фельетонов. Истинное новаторство поэта, значение его вклада в поэзию эпохи гражданской вой­ны в том, что именно ему принадлежала идея создания и блистательной реализации такого сатирического жан­ра, как надпись и подпись под «Окнами РОСТА».

В 1920—1921 гг. поэт создает ряд произведений, которые в жанровом отношении ближе к стихотворному фельетону. Это и бытовая сценка «Сухаревка» (1920), и «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума» (1920), и «Рассказ о том, как из-за пуго­вицы голова пропадает дешевле луковицы» (1920), и созданные в ту же пору сатирические «сказки»: «Сказка о дезертире…»(1920), «Сказка о министре-дурачке и о Врангеле-генерале, известном врале», «Сказка для мужика про историю странную с помощью французскою, с баночкой иностранною».

Но это были еще не фельетоны, а своеобразные сатирические побасенки, суть которых состояла не в фо­кусировке зла, а в более или менее пространном и по­учительном повествовании на злободневные политиче­ские темы. Маяковский пытался реализовать свой вари­ант образа-маски бывалого комментатора-балагура, весьма распространенный в ту «пору. Но на фоне попу­лярных Андрона и деда Софрона Д. Бедного эти «сказ­ки» не имели сколько-нибудь значительного успеха.

Вконтакте

Facebook

Twitter

Google+

Одноклассники

waldorf.in.ua